УДК 316.72:81`37

ОБРАЗ ОБМАНА В РУССКОЙ И ЯПОНСКОЙ ЛИНГВОКУЛЬТУРАХ

На материале ассоциативных экспериментов сопоставляются представления об обмане в русской и японской лингвокультурах. Показано, что введение другого человека в заблуждение по-разному трактуется русскими и японцами, соответственно. Японцы в большей степени, чем русские, воспринимают обман как моральную проблему. При этом для японской лингвокультуры свойственно стремление скрывать свои истинные намерения, надевая воображаемую «маску». В русской лингвокультуре прослеживается привыкание к обману, что выражается в меньшей эмоциональности реакций на стимул «обман» русскими начала XXI в. по сравнению с реакциями русских респондентов начала 1990-х гг. Вместе с тем русскую и японскую лингвокультуры объединяет вера в правду, являющуюся антиподом обмана.

Ключевые слова: русские, японцы, лингвокультура, обман, реакция.

В одном из предыдущих выпусков «Вестника Новосибирского государственного университета» была опубликована наша статья о восприятии русскими и японцами образа жизни [Палкин, 2017]. Настоящая статья продолжает рассмотрение затронутой проблематики: мы обратимся к образу обмана, который является неотъемлемой (хотя далеко не лучшей) стороной жизни. Образ обмана позволит оценить отношение представителей русской и японской лингвокультур к факту нарушения морально-этических норм. Введение других в заблуждение – проступок не столь серьезный, как, к примеру, физическое насилие. Тем не менее, обман считается предосудительным деянием с этической точки зрения. Аристотель в «Никомаховой этике» писал: «Обман сам по себе дурен и заслуживает осуждения, а правда прекрасна и заслуживает похвалы».

В свое время популярностью пользовались так называемые «франклиновские добродетели» – перечень добродетелей, составленный видным американским политиком и мыслителем Б. Франклином. Среди них фигурируют искренность и честность как противостоящие обману качества человеческой личности. Вместе с тем необходимо признать, что обман пронизывает все сферы человеческой жизни. Хотя он достоин только осуждения, он является составной частью нашей действительности, а потому требует тщательного изучения. Ниже мы рассмотрим, как относятся к обману представители русской и японской лингвокультур.

Сопоставление будет осуществлено на материале ассоциативных экспериментов, проведенных в России и Японии. Нами были проанализированы три выборки.

В первой выборке фигурировали ассоциации носителей русского языка постперестроечного периода – были использованы данные первого тома («От стимула к реакции») двухтомника «Русский ассоциативный словарь» [2002]. На стимул «обман» в этом издании приведено 199 реакций. Эти данные собирались в конце 1980-х – начале 1990-х гг. преимущественно среди студентов различных вузов. Мы условно относим эти данные к постперестроечному периоду, так как собранный составителями «Русского ассоциативного словаря» (далее РАС) материал в среднем приходится на начало 1990-х гг. Таким образом, при референции к выборкам из РАС будем условно говорить о русских респондентах начала 1990-х гг. (сокращенно Р1).

Во вторую выборку вошли ассоциации носителей японского языка. Использовались данные, полученные в ходе ассоциативного эксперимента, проведенного нами в Осакском университете (Япония) в 2001–2002 гг. (сокращенно Я). Общая база этих данных составила 140 анкет при равном количестве мужчин и женщин, заполнявших анкеты (по 70 человек).

Третью выборку составили реакции русских респондентов 2006 г., то есть, условно говоря, начала XXI в. (сокращенно Р2). Исследование проводилось в Москве и Московской области преимущественно среди студентов различных вузов. В общей сложности полученный корпус анкет составил 140 штук, при этом 70 из них были заполнены мужчинами и 70 – женщинами. Эта база полностью соответствует количеству анкет, собранных в Японии.

В ходе сопоставления выборок, помимо рассмотрения содержательной стороны ассоциативных полей, рассчитывался показатель близости (W) для каждой из трех пар выборок. Методы вычисления данного статистического показателя подробно описываются в статье А. А. Григорьева и М. С. Кленской [2000] .Идея показателя близости заключается в том, что чем ближе полученное значение к единице, тем в большей степени у представителей сравниваемых выборок совпадает восприятие исследуемого образа, и наоборот: чем ближе полученное значение к нулю, тем меньше общих черт в восприятии данного образа обнаруживается между выборками. 

Практика применения данного метода показывает, что реального приближения означенного показателя к единице ожидать не приходится. Формирование ассоциативного поля любого стимула определяется, в том числе, и индивидуальными предпочтениями испытуемых, поэтому даже при сопоставлении двух монокультурных выборок, собранных в одном и том же месте с интервалом в полгода, мы неминуемо встретим несовпадения на уровне единичных реакций, а также несовпадения процентных показателей высокоранговых реакций. Общие тенденции будут сохраняться, но расхождения неизбежно будут присутствовать именно в силу личностного фактора. В связи с этим, показатель близости двух выборок в диапазоне от 0,4 до 0,5 (и выше) будем считать высоким, показатель близости в диапазоне от 0,3 до 0.39 – выше среднего, показатель близости в диапазоне от 0,2 до 0,29 – средним, показатель близости в диапазоне от 0,1 до 0,19 – ниже среднего, показатель близости ниже 0,1 – низким.

Кроме того, в ходе анализа данных мы будем придерживаться методологической схемы, предложенной в коллективной монографии «Ментальность россиян» [1996. С. 268–277]. Несколько перефразировав фигурирующие в монографии термины, мы выделили четыре смысловых компонента ассоциативных полей: логико-понятийный (знания, основанные на понятийной обработке чувственных данных), телесно-перцептивный (знания, опирающиеся непосредственно на представления о чувственно-телесной деятельности), ценностно-смысловой (знания, связанные с духовными идеалами) и эмоционально-аффективный (знания, возникшие на основе субъективных переживаний). 

И, наконец, все реакции, набравшие в каждой выборке не менее 1,5% в округленном значении, вошли в сводную таблицу реакций. Все вошедшие в таблицу реакции (или, при необходимости, группы реакций, выделенные по принципу семантической близости) пронумерованы. Эти цифры получают расшифровку в приводимой после таблицы легенде. Для каждого компонента и для каждой выборки в конце каждой строки таблицы в скобках приводится суммарный удельный вес всех членов данной строки.

Перейдем к описанию семантики проанализированных стимулов.

В русском языке в семантему «обман» входит не только семема «введение в заблуждение», но и ряд других: «нарушение обещания», «неоправдание чьих-либо ожиданий», «недодача при расчете либо обвес», «нарушение супружеской верности». К тому же, «обман» прочно связан с синонимичной лексемой «ложь». Выбранный в качестве стимула японский эквивалент itsuwari очень удобен для сопоставления, так как передает все перечисленные значения слова «обман» и исчерпывается ими. Более того, и в толковом словаре русского языка [Ожегов, Шведова, 1999], и в толковом словаре японского языка [Daijirin, 1995] значения искомых слов объясняются через производный глагол («обмануть» и itsuwaru, соответственно) и синонимичное слово «ложь» (по-японски – uso). Таким образом, семантические поля стимулов «обман» и itsuwari полностью накладываются друг на друга.

Показатели близости для трех выборок оказались следующими:

W (Р1/Я) = 0,22; W (Р2/Я) = 0,26; W (Р1/Р2) = 0,33.Показатели близости свидетельствуют о наличии различий в восприятии обмана респондентами каждой из выборок, однако эти различия нельзя назвать чрезмерными. Они в большей степени выражены при сравнении японской выборки с русскими и в меньшей степени – при сравнении двух русских выборок.

Респонденты начала 1990-х гг. продемонстрировали склонность к использованию клише, что снова говорит об их нежелании или неготовности размышлять над предложенным образом. Первое место в РАС занимает синтагматическая реакция «зрения» (9,5%), указывающая на устойчивое выражение «обман зрения» и никоим образом не отражающая отношения испытуемых к обману как таковому. В этот же ряд встраиваются реакции «зрение» (1%) и «чувств» (0,5%). В двух других выборках такая стратегия второстепенна. Во второй русской выборке реакция «зрения» единична (0,5%). В японской выборке 3% приходятся на реакцию kamen («маска») от устойчивого выражения itsuwari no kamen o kaburu (дословно «надевать маску обмана»), означающего «вводить в заблуждение». Отметим, однако, что данная идиома подразумевает скорее негативную оценку обмана.

На втором месте в первой русской выборке следует реакция «ложь» (9%). В двух других выборках эта реакция занимает первое место с большим отрывом от остальных реакций. Во второй русской выборке ее показатель равняется 17,5%, в японской – 34,5%. Интересно, что в обеих выборках женщины прибегали к синониму «ложь» намного чаще, чем мужчины: в русской выборке 2006 г. – в полтора раза, в японской выборке – в два раза. Случайно ли это? Оставим пока этот вопрос без ответа. Отметим лишь, что ложь, являясь неминуемой спутницей обмана, вполне ожидаемо входит в число лидирующих реакций во всех трех выборках. По нашему мнению, высокий процентный показатель данной реакции в японской выборке связан с отсутствием в японском языке других широкоупотребительных синонимов слова «обман», хотя они и существуют. Складывается впечатление, что на Руси издавна было принято обманывать друг друга самыми различными способами, что и было зафиксировано в тезаурусе языка. Такое положение дел сохранилось и поныне. В японском языке количество синонимов слова itsuwari также многочисленно, однако они редко упоминались в ходе осуществленного ассоциативного эксперимента, поскольку не столь распространены в повседневном узусе. 

Во второй русской выборке второе место занимает реакция «предательство» (8,5%), третье – разговорный вариант указания на ложь «вранье» (5,5%). Встречаются также единичные реакции «махинация», «мошенничество», «надувательство», «неправда». В первой русской выборке удельный вес синонимов слова-стимула много ниже, и тем не менее следует отметить реакции «предательство» (2,5%), «вранье» (1,5%), «неправда» (1%), «афера», «враки», «лажа» (по 0,5%). В японской выборке, помимо синонима «ложь», встречаются только единичные реакции «подделка», «лживость» и «мошенничество». 

Отдельно выделим реакцию «измена», которая присутствует во всех трех выборках, указывая на супружескую неверность. В первой русской выборке эта реакция набирает 3%, во второй – 1,5%, в японской – 0,5%. Как видим, данное явление актуально для обеих лингвокультур, но в России связь обмана и измены более очевидна, чем в Японии.

Японцы считают необходимым подчеркнуть, что обману противостоит правда: на втором месте по частотности следует реакция shinjitsu (13%), и по 0,5% набирают реакции shinbutsu и hontoo, то есть в сумме получаем 14%, которые и отражены ниже в сводной таблице. Все эти слова-реакции переводятся как «правда». Присутствует и единичная реакция «истина». В русских выборках противостояние обмана и правды выражено в меньшей степени: в начале 1990-х гг. на ответ «правда» приходятся 2,5%, а в 2006 г. – 1,5%.

Сближает все три выборки однозначно негативное отношение к обману. В первой русской выборке об этом свидетельствуют реакции «плохо» (3%), «подлость» (2,5%), «подлый» (2%), «грязный», «обида» (по 1%), «грех», «зло» (по 0,5%) и т. п. Во второй русской выборке встречаем реакции «зло» (5%), «плохо» (3,5%), «глупость», «обида» (по 1,5%), «грех», «подлость», «подлый» (по 0,5%) и др. В японской выборке обращают на себя внимание реакции «не люблю» (2,5%), «нехорошо» (1,5%), «плохо», «шок» (по 0,5%) и др. Отметим, что только во второй русской выборке реакция «зло» входит в число высокоранговых. Из этого следует, что отношение русских испытуемых 2006 г. к обману становится более критическим, что подтверждает и отсутствующая в других выборках реакция «ненависть» (1,5%). Менее резко осуждают обман японцы, у которых наряду с нейтральными реакциями «обманывать» (3%), «лицемерие» (2%), «обещание» (1,5%) обнаруживаются попытки объяснить существование обмана человеческой природой. Так, 1,5% набрала реакция honne. Ее примерный перевод – «истинные мотивы». 

Это связано, вероятно, с  тем, что в японском языке существует дихотомия honne – tatemae, подчеркивающая взаимозависимость подлинных желаний человека, с одной стороны, и необходимости не выказывать своих чувств внешне, с другой стороны. Японская этика не приветствует категоричность высказываний, поэтому японская речь изобилует «витиеватостями». Ответить, например, согласием на предложение о совместном партнерстве при полном отсутствии таких намерений – это для японцев не обман, как думают обычно европейцы, а нежелание огорчать собеседника отказом. Свои «истинные мотивы» японцы предпочитают скрывать, в связи с чем обман представляется им как «необходимое зло» (0,5%), его могут вызывать различные «обстоятельства» (0,5%), складывающиеся помимо воли человека, и тогда прибегнуть к обману – это «правильно» (0,5%). Иногда для сокрытия «истинных чувств» японцам приходится прибегать к обману, ведь  обман – это всего лишь «слова» (1,5%), это плохо, но в благих целях оправданно. Таково отношение к обману в японской этике. Однако обман в корыстных целях осуждается, о чем уже было сказано выше.

Интересно, что если японцы и русские начала 1990-х гг. считают нужным назвать своими именами людей, прибегающих к обману, то русские испытуемые 2006 г. к такой стратегии практически не прибегают. Единственно упоминается реакция «предатель» (0,5%), тогда как в первой русской выборке находим также реакции «жулик», «лгун» и «лжец» (по 0,5%). В японской выборке 1,5% набирает слово «лгун» и 0,5% – «лицемер».

По одному представителю из каждой выборки отметили реакцию «деньги». Это указывает на актуальность проблемы денежных афер как в России, так и в Японии.

В рамках русской лингвокультуры отметим троекратный рост удельного веса слова «предательство». Соответствующая реакция с 8,5% занимает второе место по частотности в выборке 2006 г. (+ единичная реакция «предатель»). В первой русской выборке на «предательство» приходятся только 2,5% (+ единичная реакция «предать»). Можно констатировать, что к началу XXI в. русские стали воспринимать обман более болезненно, убедившись, что не только некоторые несознательные личности из ближайшего окружения, но даже представители чиновничьего аппарата и – выше – правящих кругов способны действовать, заботясь по большей части о собственных интересах и не брезгуя средствами. В то же время у респондентов начала XXI в. прослеживается привыкание к обману, который их уже не шокирует. Если в первой русской выборке присутствуют реакции «слезы» (1,5%), «ужас», «ужасно», «ужасный» (по 0,5%), а в японской выборке по 0,5% получают реакции «слезы» и «шок», то во второй русской выборке реакции, выражающие эмоции такой интенсивности, попросту отсутствуют.

Перейдем к более тщательному анализу ассоциативных полей «обман» и itsuwari.

Сводная таблица 14. Разбиение ассоциативных полей «обман» и itsuwari по смысловым компонентам.

Логико-понятийный компонент

Я

1; 3; 9; 11; 12 (44%)

Р1

1; 4; 6; 8; 11 (21,5%)

Р2

1; 2; 3; 5; 6 (41%)

Телесно-перцептивный компонент 

Я

4 (3%)

Р1

2; 7; 10 (14,5%)

Р2

7 (1,5%)

Ценностно-смысловой компонент

Я

2; 7; 8; 10 (19%)

Р1

5 (3%)

Р2

4; 11; 12 (6,5%)

Эмоционально-аффективный компонент

Я

5; 6 (5%)

Р1

3; 9; 12 (7,5%)

Р2

8; 9; 10 (4,5%)

Легенда

Я (реакции японцев)

Р1 (реакции русских из РАС)

Р2 (реакции русских 2006 г.)

1: うそ/ложь + 虚偽/лживость

 (34,5% + 0,5% = 35%)

2: 真実/правда (14%)

3: だます/обманывать + だまされる/быть обманутым (3% +

 + 1,5% = 4,5%)

4: 仮面/маска (3%)

5: いや/не люблю (3%)

6: 偽善/лицемерие (2%)

7: よくない/нехорошо + 悪い/ плохо (1,5% + 0,5% = 2%)

8: 本音/истинные мотивы

 (1,5%)

9: 嘘つき/лгун (1,5%)

10: 本物/настоящее (1,5%)

11: 約束/обещание (1,5%)

12: 言葉/слова (1,5%)

1: ложь + вранье +

 + неправда + враки + лажа

 (9% + 1,5% + 1% + 0,5% +

 + 0,5% = 12,5%)

2: зрения + зрение + чувств

 (9,5% + 0,5% + 0,5% = 10,5%)

3: подлость + подлый (2,5% +

 + 2% = 4,5%)

4: измена (3%)

5: плохо (3%)

6: предательство + предать

 (2,5% + 0,5% = 3%)

7: жестокий (2,5%)

8: друга (1,5%)

9: коварный (1,5%)

10: слезы (1,5%)

11: жулик + лгун + лжец

 (0,5% + 0,5% + 0,5% = 1,5%)

12: ужас + ужасно + ужасный

 (0,5% + 0,5% + 0,5% = 1,5%)

1: ложь + вранье + неправда

 (17,5% + 5,5% + 0,5% =

 = 23,5%)

2: предательство +

 предатель (8,5% + 0,5% = 9%)

3: зло (5%)

4: плохо (3,5%)

5: глупость (1,5%)

6: измена (1,5%)

7: иллюзия (1,5%)

8: коварство (1,5%)

9: ненависть (1,5%)

10: обида (1,5%)

11: правда (1,5%)

12: честность (1,5%)

Приведенные выше показатели близости (W) свидетельствовали о некоторых расхождениях во взглядах русских и японцев, причем меньше всего совпадений обнаружилось между японцами и русскими постперестроечного периода, больше всего – между двумя русскими выборками. Распределение реакций на компоненты вскрывает более существенные расхождения, чем можно было предположить, видя сухие цифры статистики, хотя общие тенденции сохраняются. Остановимся подробнее на выявленных смысловых различиях и сходствах социокультурного и этического характера.

В японской и второй русской выборках прослеживается сплоченность позиций в части логико-понятийного и телесно-перцептивного компонентов за явным превосходством первого. Это свидетельствует о готовности респондентов соответствующих выборок к размышлению над сущностью образа, тогда как кинетические ощущения отходят на второй план.

Ситуация с первой русской выборкой иная: логико-понятийный компонент выражен далеко не столь явно, при этом удельный вес телесно-перцептивной парадигмы заметно выше, чем в двух других выборках. На ответах русских испытуемых начала 1990-х гг. сказалась сложная политико-экономическая ситуация в стране. Как известно, ситуация эта характеризовалась крушением устойчивых идеалов, идеологических систем и политических устоев на фоне стремительного перехода экономики от социалистического к капиталистическому пути развития. Все это не могло не сказаться на умах россиян, перед которыми остро встал вопрос о необходимости пересмотра взглядов и образа жизни на фоне стремительного изменения условий этой жизни и правил поведения в обществе. «Меркантилизация межличностных отношений, страх и чувство постоянной угрозы, потеря авторитетов как опорных точек в создании системы личной защищенности и уверенности в себе создают новые мотивационные комплексы, продуцирующие варианты дестабилизирующего поведения» [Динамика ценностей… 1996. С. 163]. Такая «шоковая терапия» в конечном итоге привела к нежеланию многих членов общества критически оценивать поступающую информацию: люди отказывались размышлять над вопросами глобального характера, но отказ этот выражался в неявной форме. Обилие реакций, вошедших в телесно-перцептивный компонент, говорит о том, что многие испытуемые не хотели задумываться над предложенным образом, предпочтя простую нейтральную реакцию, связанную с тем или иным широкоупотребительным языковым клише (реакции именно такого рода составили львиную долю телесно-перцептивного компонента данного ассоциативного поля в первой русской выборке). Отсюда примерно одинаковый удельный вес логико-понятийного и телесно-перцептивного компонентов у респондентов постперестроечного периода. Так как во второй русской выборке соотношение данных компонентов кардинально иное, очевидно, что на ответы русских испытуемых повлияли не столько культурные, сколько социально-экономические особенности.

При этом необходимо подчеркнуть, что, в то время как на уровне логико-понятийного компонента все выборки объединяет высокоранговая реакция «ложь», телесно-перцептивный компонент во всех трех выборках выражен совершенно разными лексемами, то есть кинетические ощущения,  связанные с обманом, у респондентов каждой группы различаются. Так, в японском ассоциативном поле является весьма характерной реакция «маска» . В. А. Пронников и И. Д. Ладанов пишут в этой связи: «Японцы в общении ведут себя очень сдержанно. Недопустимость публичного выражения эмоций воспитывается у них с детства. Всякое проявление чувств не поощряется. Быть скрытным, т. е. носить на лице маску, в Японии то же, что быть благопристойным» [Пронников, Ладанов, 1996. С. 236]. Существование в японском языке устойчивого выражения itsuwari no kamen o kaburu (см. выше) подчеркивает присущее японцам умение не выдавать своих подлинных мыслей и чувств внешне. Русские в своих реакциях о маске не вспоминали, а вот «слезы» были упомянуты в первой русской выборке.

Иначе выглядит расклад с ценностно-смысловым компонентом, который отражает духовные идеалы этноса. Русские воспринимают обман как моральную проблему, но, если судить по совокупному удельному весу реакций, от японцев они в этом вопросе со всей очевидностью отстают.

Перед нами иллюстрация широко известного факта: в России обман – крайне распространенное явление. Коррупция и взяточничество проникли практически во все сферы жизни. Причем существующее положение дел имеет давнюю историю. Сюжеты с участием продажного судьи встречаются и в русских народных сказках. Вплоть до наших дней борьба с получением выгоды обманным путем велась в русском обществе с той или иной степенью успеха, но всякий раз не приводила к кардинальному изменению ситуации. В современной России описанные явления многократно усилились. Как и в «старые добрые» времена, актуальна поговорка «Закон – что дышло; куда повернешь – туда и вышло». В условиях повсеместных манипуляций законом обман давно стал восприниматься как заурядное явление, получив широкое распространение и в условиях повседневного бытового общения. За прошедшие 15 лет удельный вес ценностно-смыслового компонента русского ассоциативного поля «обман» практически не изменился.

В японском ассоциативном поле рассматриваемый компонент выражен в гораздо более значительной степени. Обману противопоставляется «правда», нечто «настоящее». Как уже было отмечено выше, не обошлось и без знаковой реакции honne, восходящей к дихотомии honne – tatemae. Благовоспитанный японец обязан скрывать свои истинные намерения и вести себя сообразно тем принципам, которые приняты в обществе. Сокрытие своих подлинных мотивов – трактуется в японской культуре не как обман, а как соблюдение правил приличия. Если один человек говорит другому не то, что есть на самом деле, а то, что тот хочет услышать, здесь нет никакого обмана – просто человек соблюдает общепринятые принципы. В японском бытовом общении нередки случаи, когда человек отвечает формальным согласием на некоторое предложение без малейшего намерения принять это предложение. Идея здесь проста: не следует противоречить собеседнику, тем самым задевая его чувства. В Японии собеседник при этом должен уметь отличать формальное согласие-отказ от реального согласия, понимать, что его просто не хотят ставить в неудобное положение, потому что так не принято. Однако нужно иметь в виду, что рассмотренная дихотомия прослеживается только на периферии ассоциативного поля. Гораздо внушительнее выглядит удельный вес реакций со значением «правда». Японцы все-таки отчетливо осознают связь-противостояние обмана и правды. Русские, конечно же, придерживаются аналогичной позиции, но она прослеживается не столь отчетливо, как у японцев.

Единственный компонент, где между всеми тремя выборками устанавливается определенный паритет, – эмоционально-аффективный. Он наглядно демонстрирует резко отрицательное отношение к обману в обеих лингвокультурах: вполне естественно, что все реакции, вошедшие в данный компонент, характеризуются отрицательными коннотациями.

Обращает на себя внимание вхождение реакции «измена» в ядро обоих русских ассоциативных полей, тогда как в японском ассоциативном поле такая реакция единична. Может сложиться впечатление, что измена более распространена в России, чем в Японии. Однако все не так однозначно: понимание супружеской измены как таковой существенным образом различается в двух странах. В Японии общение мужчины с женщинами легкого поведения часто вообще не рассматривается как измена. Большинство японских мужчин не считают нужным скрывать свои ночные похождения, поскольку в японской культуре посещение увеселительного заведения, предлагающего услуги сексуального характера, вовсе не считается предосудительным (с молчаливого согласия женщин). 

Такой уклад жизни имеет давнюю историю. Как писала Р. Бенедикт еще в 1946 г., в былые времена только мужчины высшего сословия могли позволить себе содержать любовниц, поэтому большинство мужчин время от времени открыто посещали гейш и проституток (подчеркнем, что гейши оказывают совсем не те услуги, что проститутки). Традиция дожила до наших дней. «Эти посещения ни в коей мере не совершаются тайком. Жена может собирать и готовить мужа к его вечерним развлечениям. Дом, который он посещает, может прислать счет его жене, и она, как само собой разумеющееся, оплатит его. Она может быть несчастна из-за этого, но это ее личное дело» [Бенедикт, 2004. С. 132]. То, что в России сочли бы за очевидную измену, в Японии таковой не считается. Однако общественному осуждению не подвергается только общение с проститутками. Общение с «непрофессионалкой» – это уже измена. Сравнительно низкий удельный вес реакции «измена» в ответ на стимул «обман» в японской выборке объясняется прежде всего тем, что перечень ситуаций, рассматриваемых в Японии как супружеская неверность, более скуден, чем в России.

Подведем итоги. Отношение к обману в обеих лингвокультурах негативное. Этот негатив в наибольшей степени прослеживается на примере второй русской выборки и в наименьшей – на примере японской выборки. На периферии японского ассоциативного поля наблюдаются попытки оправдать обман в том случае, когда это ложь во благо. Справедливости ради следует сказать, что в русской лингвокультуре также бытует подобное мнение, но оно не столь ярко выражено. Подтверждение тому – единичная реакция «плохо, но иногда нужно» из второй русской выборки.

Разновидностью обмана является супружеская измена, которая, судя по результатам ассоциативного эксперимента, является более актуальной проблемой для русских, чем для японцев (другое дело, что в Японии общение мужчины с женщинами легкого поведения далеко не всегда и не всеми рассматривается как измена).

И в русском, и в японском языках существует целый ряд синонимов для стимулов «обман» и itsuwari, однако их широкое употребление в качестве реакций наблюдается только в русских выборках. 

Обман прочно укоренился в русской лингвокультуре, а его разновидности были и остаются распространенным явлением в повседневной жизни. (Показательны в связи с этим русские народные сказки, герои которых нередко добиваются своих целей обманным путем.) Для японцев обман во зло менее характерен, хотя говорить о полном отказе японцев от такого вида обмана также не приходится. Чаще, однако, японцы предпочитают скрывать свои «истинные мотивы». Традиционная витиеватость японской речи, диктуемая нормами этикета, может быть неверно истолкована и воспринята иностранцами как обман, но сами японцы не считают обманом искажение реальных фактов, если того требуют соображения вежливости. Как иронично высказался на этот счет Б. Данхэм, «на Западе люди либо говорят вам правду, либо лгут. Японцы же почти никогда не лгут, однако им никогда не придет в голову говорить вам правду»  [цит. по Овчинников, 1971. С. 94].

Из реакций респондентов 1990-х гг. следует, что они в большинстве своем готовы мириться со сложившейся ситуацией, предпочитая не задумываться над сутью происходящего (отсюда популярность клише). В начале XXI в. у русских заметен рост недовольства и возмущения нечестным поведением окружающих, однако значимых изменений в сложившиеся поведенческие нормы это, по всей видимости, не внесло, так как респонденты 2006 г. отметились и самым «насыщенным» (с точки зрения удельного веса реакций) перечнем разновидностей обмана.

Тем не менее, респондентов всех трех выборок не покидает вера в правду, призванную противостоять лжи и обману, при этом у японцев эта вера занимает заметно более весомое пространство ассоциативного поля, чем у русских.

Связующим звеном в двух лингвокультурах оказывается, помимо всего прочего, слово «ложь», синонимичное стимулу. Оно идет на лидирующих позициях среди реакций всех трех выборок: обман воспринимается в неразрывной спайке с ложью.

Ценностная оценка обмана более характерна для носителей японского языка. Русские начала 1990-х гг. предпочли нейтральные реакции, демонстрируя нежелание задумываться над предложенным образом по причине избытка поступающей информации, вызванного стремительными социально-политическими переменами. У русских начала XXI в. эмоциональная напряженность выражена в меньшей степени: во второй русской выборке респонденты проявили значительно большую готовность к размышлению над образом обмана, чем их предшественники. Между тем даже русские начала XXI в. не выработали того однозначного отношения к обману, которое прослеживается на примере японского ассоциативного поля.

Список литературы

Бенедикт Р. Хризантема и меч: Модели японской культуры. М.: РОССПЭН, 2004. (Пер. с англ.) 256 с.

Григорьев А. А., Кленская М. С. Проблемы количественного анализа в сопоставительных исследованиях ассоциативных полей // Языковое сознание и образ мира / Отв. ред. Н. В. Уфимцева. М.: ИЯ РАН, 2000. С. 313–318.

Динамика ценностей населения реформируемой России / Отв. ред. Н. И. Лапин, Л. А. Беляева. М.: Эдиториал УРСС, 1996. 224 с.

Ментальность россиян (Специфика сознания больших групп населения России) / Под ред. И. Г. Дубова. М.: Имидж-контакт, 1997. 478 с.

Овчинников В. В. Ветка сакуры. Рассказ о том, что за люди японцы. М.: Молодая гвардия, 1971. 223 с.

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М.: Азбуковник, 1999. 939 с.

Палкин А. Д. Образ жизни в языковом сознании русских и японцев // Вестник Новосибирского государственного университета, серия «Лингвистика и межкультурная коммуникация». Т. 15, №2, 2017. (В печати.)

Пронников В. А., Ладанов И. Д. Японцы (этнопсихологические очерки). М.: ВиМ, 1996. 400 с.

Русский ассоциативный словарь. В 2 т. Т. 1. От стимула к реакции / Ю. Н. Караулов, Г. А. Черкасова, Н. В. Уфимцева, Ю. А. Сорокин, Е. Ф. Тарасов. М.: АСТ, Астрель, 2002. 782 с.

Daijirin (1995). Tokyo: Sanseido. (In Japanese.)

Материал поступил в редколлегию 15.05.2017

Alexey D. Palkin

National Research University Higher School of Economics

20, ul. Myasnitskaya, Moscow, Russia, 101000

E-mail: p-alexis@yandex.ru

IMAGE OF DECEIT

IN RUSSIAN AND JAPANESE LINGUOCULTURES

Perceptions of deceit in Russian and Japanese linguocultures are compared on the basis of association experiments. It has been shown that false representation is perceived differently by Russians and the Japanese. The Japanese comprehend deceit as a moral problem to a greater extent than Russians. At the same time, it is characteristic for the Japanese linguoculture to hide one`s true intentions by putting on an imaginary “mask”. The Russian linguoculture demonstrates habituation to deceit testified in lesser emotionality of reactions from the 21st century Russians as compared with the 1990s Russians. Meanwhile, Russian and Japanese linguocultures are united by the belief in the truth that opposes the deceit.

Keywords: Russians, Japanese, linguoculture, deceit, reaction.

References

Benedikt, R. Khrizantema i mech: Modeli iaponskoi kul'tury [The Chrysanthemum and the Sword: Patterns of Japanese Culture]. Moscow: ROSSPEN, 2004. (Transl. from English.)

Daijirin. 1995. Tokyo: Sanseido. (In Japanese.)

Dubov, I. G. (ed.). Mental'nost' rossiian (Spetsifika soznaniia bol'shikh grupp naseleniia Rossii) [Mentality of Russians (Specificity of Consciousness of Big Groups of Russia`s population)]. Moscow: Imidzh-kontakt, 1997.

Grigor'ev, A. A., and Klenskaia, M. S. Problemy kolichestvennogo analiza v sopostavitel'nykh issledovaniiakh assotsiativnykh polei [Problems of quantitative analysis in association fields comparative research] // Iazykovoe soznanie i obraz mira [Language consciousness and image of the world] / Ed. by N. V. Ufimtseva. Moscow: IIa RAN, 2000. Pp. 313–318.

Lapin, N. I., Beliaeva, L. A. (eds.). Dinamika tsennostei naseleniia reformiruemoi Rossii [Dynamics of values of reformed Russia`s population] / Moscow: Editorial URSS, 1996.

Ozhegov, S. I., Shvedova, N. Iu. Tolkovyi slovar' russkogo iazyka  [Russian Definition Dictionary]. Moscow: Azbukovnik, 1999.

Ovchinnikov, V. V. Vetka sakury. Rasskaz o tom, chto za liudi iapontsy [The Branch of sakura. The story of what kind of people the Japanese are]. Moscow: Molodaia gvardiia, 1971.

Palkin, A. D. Obraz zhizni v iazykovom soznanii russkikh i iapontsev [Image of life in language consciousness of Russians and the Japanese] // Vestnik Novosibirskogo gosudarstvennogo universiteta, seriia “Lingvistika i mezhkul'turnaia kommunikatsiia” [Vestnik (Bulletin) of Novosibirsk State University, series “Linguistics and Intercultural Communication”]. Vol. 15, No. 2, 2017. (V pechati.)

Pronnikov, V. A., Ladanov, I. D. Iapontsy (etnopsikhologicheskie ocherki) [The Japanese (ethnopsychological essays)]. Moscow: ViM, 1996.

Russkii assotsiativnyi slovar'. In 2 v. V. 1. Ot stimula k reaktsii [Russian association dictionary. In 2 v. V. 1. From stimulus to reaction] / Iu. N. Karaulov, G. A. Cherkasova, N. V. Ufimtseva, Iu. A. Sorokin, E. F. Tarasov. Moscow: AST, Astrel', 2002.